Екатерина Рева. "Охота на индеек, или комический героизм эпохи перестройки"

 

Но посещение Музея политической истории России, повлекшее за собой историю, которой я хотела бы поделиться, было совсем другим. Я совсем уж было приготовилась к очередной лекции с документами и фотографиями, но оказалась среди подростков, таких же, как я, увлеченно обсуждавших перестройку. Сначала, конечно, для нас сделали небольшое вступление и рассказали о гласности, изменении системы управления, демократизации, распаде СССР, либерализации цен, бурных политических баталиях и приватизации (которую в те дни прозвали «прихватизацией»). Мы рассматривали множество фотографий, читали документы. Но что было действительно здорово, так это то, что нам никто ничего не внушал, - нам просто задавали вопросы, и, вдумываясь в разложенные перед нами экспонаты, мы делали свои собственные выводы и обсуждали их между собой. А еще мое воображение поразили истории, которые нам дали прослушать – записи разных людей, живших в те далекие дни, причем в каждой из них был свой особый смысл. Короче говоря, все это меня вдохновило. И я решила проинтервьюировать свою маму (внезапно осознав, что моя собственная мама, которая стояла в переднике и тапочках и готовила борщ, была участницей исторических событий, которые потрясли мир).

 

Следуя рекомендациям сотрудника музея, я спросила у мамы, что ей ярче всего запомнилось в связи с перестройкой. Я ожидала услышать что-то возвышенное (мама преподает в Академии наук и любит поговорить на «высокие темы»), но она вытерла руки и принесла маленькие бумажные прямоугольники, лежавшие у нее в письменном столе. На них были слова: «сахар», «мыло», «колбасные изделия». Она сказала, что это специальные талоны на продукты, память тех времен, и дала мне их посмотреть поближе.

 

Это случилось холодной зимой 1990-1991, когда мне было всего три или четыре месяца. Время было какое-то нелепое: у людей было достаточно много денег, но они почти ничего не могли на них купить! В эту странную эпоху дефицита вещи стоили довольно дешево, но полки в магазинах были почти пустыми, и каждый месяц выдавались талоны на покупку дефицитных продуктов по государственной цене. На одного человека отпускалось: десяток яиц, килограмм мяса, килограмм колбасы или сосисок, немного масла, сахара, мыла, стирального порошка, сигарет, водки и т. д. Водка была своего рода «жидкими деньгами»: ею можно было расплатиться с водопроводчиком или её можно было на что-то поменять. На рынках цены были астрономические. Рекламы было мало (очевидно, единственным, что имелось в изобилии, и что нуждалось в рекламе, была Коммунистическая партия и её идеология, - почему-то большие красные транспаранты прославляли только это). На улицах не было тех ярких разноцветных щитов, флагов и вывесок, к которым мы сейчас так привыкли.

 

Жизнь осложнялась не только талонами. В очереди за продуктами приходилось стоять часами. Стоять больше трех часов мама не могла, потому что должна была меня кормить, а в очереди за мясом проводили гораздо больше времени. К счастью, в нашем доме жили бабушки-пенсионерки. Они были очень рады, когда мама предложила им сделку: она будет покупать на них каждый день молоко и хлеб, а они нам – мясо и колбасу каждый месяц (за молоком нужно было стоять всего пару часов, к тому же им торговали на улице, так что можно было «гулять в очереди»).

 

Как-то морозным днем мама возвращалась с очередной нашей «молочной охоты», неся тяжелую кошелку с хлебом и толкая мою коляску, под которой была корзина с 11 литровыми пакетами молока. Вдруг на стоянку медленно въехал какой-то темно-зеленый фургон. У мамы сработал охотничий инстинкт, и она застыла в стойке. Задние двери фургона открылись, и она увидела кипы ящиков с битой птицей. На всякий случай, с замирающим от отчаянной надежды сердцем, она заняла очередь, и за ней моментально вырос длинный «хвост» таких же взволнованных людей.  Вышла женщина, облаченная в белый халат с черными нарукавниками, и торжественно объявила, что сейчас будут давать мороженых индеек, - по одной на человека, без талонов, по государственным ценам. Очередь издала ликующий крик, но когда дрожащим голосом мама попросила две синие птицы сытости, дело чуть было не дошло до новой русской революции, причиной которой был вопрос о том, является ли младенец человеком. Некоторые женщины отгородили маму от разъяренной толпы, и продавщица (да здравствует женская солидарность!) быстро бросила покупку не верящей в свое счастье маме.  С триумфом прижав трофей к груди, она выбралась из посрамленной очереди, и только тут осознала, какой невыполнимый тактический вопрос ей теперь придется решать: как доставить

домой свою добычу. Ведь не могла же она водрузить на своего младенца два семикилограммовых пакета с мороженым мясом (надо сказать, к чести моей мамы, она не верит, что на детей следует оказывать большое давление – за что, поверьте, я ей искренне благодарна!) К счастью, тротуар был покрыт льдом, так что она заткнула одну птицу под мышку, а вторую начала «футболить» к дому. Уверена, сам Дэвид Бэкхем мог бы гордиться этой женщиной-ученым и матерью из культурной столицы России! Никто не предложил ей помочь (может быть, люди в то время не были склонны к сочувствию, а, может быть, у нее было такое свирепое выражение лица, свойственное удачливым охотникам, что никто не смел к ней приблизиться). Брат, папа, мама (и косвенно я) потом еще очень долго наслаждались индюшачьим ассортиментом блюд…

 

История эта очень простая и, наверное, не слишком смешная. Но разве не что-то вроде этого великий русский писатель Н.В. Гоголь называл «смехом сквозь невидимые миру слезы»? И что есть история? Только факты и даты из учебника, или еще и повести маленьких людей, изо всех сил пытающихся питать и лелеять свое будущее?